Слово и дело. Книга 1. «Царица престрашного зраку» - Страница 68


К оглавлению

68

Татищев тянул челобитную к Анне, а верховники рвали ее к себе. Тогда императрица — хвать бумагу, и все притихло.

Драки у подножия престола не получилось.

— Ваше величество, — надвинулся на Анну «дракон» Василий Лукич, — проследуем в место тихое, дабы все решить сразу…

Анна заколебалась: в кабинетах-то ее обдурят как миленькую. Дадут ей там хлебнуть с шила патоки. А не пойти — как? И вдруг раздался ужасный вой — родной, сестрицын, Измайловский:

— Нет! Не время рассуждать ныне… Кончать надо! Глаза выкатив, Екатерина Мекленбургская забежала перед Анной.

Руку за лиф сунула — вот и перья. Платье на себе без стыда задрала — вот и чернила. Зубами выхватила затычку из пузырька, перо обмакнула:

— Пиши, сестрица! Чего ждешь? Пиши немедля… Меня слушай!

Дмитрий Михайлович Голицын хотел отпугнуть ее.

— Без нашего ведома, — сказал, — того не будет… Но рухнула Мекленбургская перед бывшей Курляндской — две герцогини, сестра перед сестрой — на колени.

— Я в ответе! — орала Дикая. — Пиши-и… Я первая подохну на штыках, пусть… А ты — пиши-и-и… Не бойся!

Брызнув чернилами, перо царапнуло по челобитью. «Учинить по сему», — написала Анна и сразу будто выросла:

— Вовлекли меня в дела бумажные, так расхлебывайте… Никто живым отсюда не выйдет, пока к согласию конечному не придем! Семен Андреевич, — велела Салтыкову, — ты распорядись. Чую, что здесь небезопасна я! Где капитан фон Альбрехт? Охраняйте мою особу строже от покушений. — И с улыбкой царица повернулась к верховным министрам:

— Прошу откушать со мною. Время восприять от стола по-божески… Уж не побрезгуйте!

Приглашение к монаршему столу — всегда милость. Но, попав за царский стол, не встанешь. Пока тебя не отпустят — сиди, гость милый. Это был арест верховников, наложенный на них императорской милостью.

Двери приперты. Штыки, пули, латы…

А за спиной Анны — звероподобный Людвиг фон Альбрехт.

* * *

Офицеры шпаг своих в ножны уже не вкладывали.

— Не бывать тому, — волновались, — чтобы Анне законы предписывали. Хотим ее самодержавной, по примеру предков…

И квохтали по углам статс-дамы, ревела Дикая:

— Довольно словоерничать! Пора кончать… Кого-то уже били на лестницах — тяжко, кроваво, до смерти.

— Долой верховных, а быть Сенату, как при Петре! В шляхетстве наскоро обминали последние споры:

— Как возблагодарить государыню за все ее милости к нам?

— Вернуть ей то, что похищено верховниками! Мурза Григорий Юсупов ослабел:

— Самодержавие? Опять куртизаны? Мне уже тяжко унижаться… Я стар! И не затем привел сюда войска…

Похаживал генерал князь Ванька Барятинский, порыгивал:

— Благодарить надо, это верно… Адрес писать бы нам! Князь Черкасский тянул за собой Кантемира.

— Во, во! — взывал. — У князя Антиоха о восприятии самодержавия челобитная еще загодя писана. А более ничего и не надобно!

Матюшкин руками махал:

— Так зачем пришли сюда? Или кондиции согласовать с проектами? — Или опять истукана монаршего себе на спину взваливать?

Его грохнули об стенку:

— Молчи, пока цел. В окно пустим — ногами кверху, а башкой вниз!

И мотало от толпы к толпе графа Матвеева:

— Рви все проекты! Ничего не нужно — только самовластье!

— Доколе болтать-то? — кричала Дикая. — Решайтесь же…

— Потерпи, матушка. Сейчас… пусть только выйдут! Головы ссечем палашами — и делу конец!

Кантемир тряхнул головой, рассыпая по плечам завитые букли, облачком вспылила над ним розовая парижская пудра:

— К чему лютость? В век просвещенный, век осьмнадцатый…

— Кончайте все сразу! — ревела Дикая герцогиня. — Хоть кровью, но — кончайте… Святость всегда кровью омыта!

Пихаясь локтями, из ревущей толпы выдрался Семен Салтыков, выбил ногой двери в обеденные палаты:

— Государыня! Уже порешили. Изволь выйти. Поднялась из-за стола Анна — встали и верховники.

— Вот и финита, — сказал Голицын, салфетку скомкав. Анна Иоанновна вышла в аудиенц-камору, ее оглушило криком:

— Будь самодержавной, матушка… будь в радость нам! И тогда она стала кланяться, а из-под локтя своего высматривала: где верховники? Идут за ней или уже скрылись?

— Поближе ко мне, милые, — говорила, — рядком да ладком… Ныне же, как вы и хотели, все уладим и порешим.

Блестели острые жала шпаг, воздетые перед нею:

— Скажи, государыня, одно слово, и головы злодеев, власть у тебя отнявших, к твоим ногам сейчас сложим!

Кантемир, изящно позируя, уже начал читать свое сочинение:

...

«…в знак нашего благодарства, просим всемилостивейше принять самодержство таково, каково ваши славные предки достохвальные имели, а присланные к вашему императорскому величеству от Верховного совета пункты у н и ч тожить!»

— Рви, матушка! — призывали. — Раздирай их…

Анна Иоанновна величаво обернулась к министрам.

— Что делать мне? — прищурилась. — Вы слышите?

— Раздери их, сестрица, — вопила Екатерина Иоанновна.

И тогда Анна, силу почуяв, начала актерствовать.

— Ума не приложу, — сказала, по бокам себя хлопнув, — каково быть мне? Народ просит рвать кондиции те. А оне мной уже апробованы… Нешто ж я смею переступить через слово свое высокое — слово государево?

От дверей — над головами шляхетства — уже плыли к ней листы кондиций. За окнами дворца плеснуло солнечно, и Голицын вперед шагнул, подхватил бумаги. «Ради чего жил, надеялся… Прощай!»

68